Mariana S. Țăranu
3 января 1949 года Григорий Оргян из Урсоаи написал Сталину, назвав его отцом, другом и учителем. После этого обращения он рассказывал, что передал землю колхозу, но по-прежнему был обязан сдавать зерно, словно земля оставалась у него. Он покупал пшеницу, чтобы выполнить обязательства, а теперь с него требовали дополнительное количество, которое он не знал где взять. Ему было 73 года, и он просил исключить его из списка «кулаков». Это было повторное письмо: на предыдущее, по его словам, он не получил ответа. [1, с. 84–85]
Как следует читать такое обращение? Как доказательство любви к Сталину? Как выражение страха? Как последнюю попытку спастись?
Мой ответ состоит в том, что письмо необходимо читать целиком. Вступительная формула и изложенная драма принадлежат одному документу. Человек отводил вождю роль защитника именно тогда, когда описывал последствия политики его режима.
В сборнике Scrisori către Stalin sau spovedaniile celor ocupați (1947–1953) («Письма Сталину, или исповеди людей под оккупацией») я опубликовала 280 писем из фондов Национального архива Республики Молдова. Моя работа исследует, как обычные люди переживали советизацию и пытались защитить семью, хозяйство и своё место в обществе. Я утверждаю, что эти письма одновременно раскрывают надежду на вмешательство и зависимость, созданную властью, контролировавшей условия выживания. [1, с. 17–22]
Далёкий вождь как воображаемая последняя инстанция
Для автора письма Сталин мог представляться властью, способной остановить произвол. Сельский чиновник забрал имущество, назначил налоги или объявил человека «кулаком»; руководитель в Кремле должен был узнать об этом и исправить положение. Такое разделение между высшей властью и злом, совершённым на местах, давало объяснение, с которым можно было жить, и адресата для надежды.
Но историк не может принять это разделение за объяснение системы. Если проситель представлял Сталина спасителем, это не значит, что Сталин находился вне политики коллективизации и репрессий. В моей интерпретации культ вождя позволял человеку искать защиту на вершине той же власти, которая угрожала его существованию. [1, с. 18–25]
Шейла Фицпатрик подчёркивает разнообразие писем советской власти: жалобы, обращения, доносы и личные рассказы. [4] Такой подход помогает мне не сводить все письма к единому отношению к власти. Применительно к Советской Молдавии я делаю акцент на условиях, в которых население, подвергавшееся советизации, было вынуждено обращаться к новой власти.
Искренняя вера, осторожность и расчёт могли сосуществовать. Иногда человек мог верить, что Сталин не знал о его деле. Иногда он мог пользоваться ожидаемым языком, поскольку тот давал шанс быть услышанным. По одной формуле обращения невозможно измерить внутреннюю убеждённость.
Целая жизнь превращалась в аргумент
Георге Кирицэ из Кожушны начинал заявление от 5 декабря 1948 года с рассказа о своей жизни и семье. Он объяснял, что они с женой работали в сельском хозяйстве, перечислял имущество и земельные участки и отвергал обвинение в эксплуатации чужого труда. В возрасте 71 года он оспаривал включение в категорию «кулаков» и просил проверить его положение на основании законодательства и Конституции СССР. [1, с. 65–67]
Эта автобиография не была отступлением. Она служила доказательством, посредством которого автор пытался показать, что администрация приписала ему ложную идентичность. Возраст, труд и перечень имущества должны были опровергнуть политический ярлык с материальными последствиями.
В этих письмах «кулак» означает не просто состоятельного человека. Это административная и политическая категория, которую режим связывал с эксплуатацией и которая могла повлечь повышенные обязательства, конфискации и депортацию. Поэтому вопрос «кто я?» становился вопросом выживания. [1, с. 23–25]
Для меня смысл этих автобиографий — право людей сказать, кем они были до того, как власть переопределила их положение. Они ссылались на собственный труд, детей, которых содержали, военную службу или помощь другим. Каждая подробность должна была вернуть их в категорию тех, кто заслуживал защиты.
Юлиане Фюрст показывает в исследовании писем советской молодёжи, что такие тексты могли подтверждать систему и одновременно свидетельствовать о её несостоятельности. [5] В опубликованных мной письмах я прослеживаю ту же напряжённость, но в опыте людей с иными биографиями и отношениями с советской властью. Язык лояльности мог сопровождать описание разрушенной жизни.
Письмо могло вернуться к тем, на кого жаловались
Люди писали в Москву, чтобы преодолеть тупик на местах. Однако административный путь письма мог вернуть их именно в этот тупик.
Во введении к сборнику я описываю установленный по изученным документам порядок: регистрация в Москве, перенаправление в Совет министров в Кишинёве, затем проверка через районные исполнительные комитеты и сельсоветы. Нельзя предполагать, что каждое письмо одинаково проходило все этапы, но этот механизм объясняет, почему обращение к вождю не означало личного рассмотрения им дела. [1, с. 19–20, 25]
Леон Пэдурар из Кишкэешть рассказывал, что заявление председателю Совета министров Молдавской ССР было направлено в районный исполнительный комитет, который вновь отклонил просьбу. Он утверждал, что попал в список «кулаков» в отместку за отказ дать чиновнику вино, и просил Сталина разобраться в деле. Письмо зарегистрировано 11 января 1949 года. [1, с. 81]
Документ содержит обвинение, которое необходимо проверить по другим источникам. Но он непосредственно показывает, как проситель описывал блокирование своего обращения и понимал отношения с властями.
Передача жалобы на местное рассмотрение могла сделать имя автора и его обвинения известными тем, на кого он жаловался. Этим я объясняю и осторожность формулировок: человеку нужно было сказать достаточно, чтобы попросить помощи, не превращая обращение в открытое отрицание всей власти. Такой риск не доказывает, что каждое письмо вызывало репрессии; он требует проследить каждый случай.
Пища, пенсия и достоинство
Проблемы, изложенные в письмах, не ограничивались классификацией хозяйств. Люди просили продовольствия, жилья, пенсии и возможности оставаться дома. За административным языком стоял конкретный вопрос: на что я буду жить?
Связь с моими исследованиями голода прямая. В RSSM în anii foametei staliniste (1946–1947): între teroarea politică și drama supraviețuirii («Молдавская ССР в годы сталинского голода: между политическим террором и драмой выживания») я анализирую, как обязательные поставки и давление на хозяйства ограничивали семейные ресурсы. Письма позволяют проследить это давление через голоса тех, кто его испытывал, и за пределами самих голодных лет. [2, с. 44–68; 1, с. 84–85]
В письме от 20 августа 1949 года Мария Никифор из Кэлэраша рассказывала о многолетней работе по уходу за больными и помощи советским военным. Она описывала конфискации, унижения и прекращение выплаты пенсии. Дело касалось не только отсутствия средств к жизни, но и достоинства: как могла жизнь, посвящённая труду и помощи другим, встретить такое отношение? В конце она просила возобновить выплату пенсии и дать ответ. [1, с. 201–208]
Меня интересует эта связь между признанием и выживанием. Люди не всегда просили только о материальном благе. Они требовали признать их труд, возраст, страдание и право не подвергаться обращению как с врагами.
Одна надежда не объясняет, что произошло после письма
В случае Сергея Берлинского, который в декабре 1948 года просил исключить его из списка «кулаков» и принять в колхоз, примечание в моём сборнике указывает на его депортацию вместе с семьёй в Курганскую область в июле 1949 года. [1, с. 69 и примечание 40]
Этот случай показывает пределы защиты, которую пытались получить посредством письма. Он не позволяет утверждать, что письмо стало причиной депортации. Для установления такой связи необходимы документы о решении и его мотивах.
Точно так же наличие письма Сталину не доказывает, что он прочёл его лично. Отсутствие ответа в изученных документах также не доказывает автоматически, что ответа вообще не было. В своей работе я различаю просьбу человека, путь документа и судьбу, которую можем восстановить.
Писать означало пытаться сохранить жизнь и место в обществе
Почему люди писали Сталину? Потому что ещё надеялись на вмешательство, пытались обойти местную власть и нуждались в пище, защите и признании. Страх не отменял инициативу; он формировал её язык.
Моя позиция состоит в том, что письма нужно читать как свидетельства попыток действовать в глубоко неравных отношениях. Они показывают людей, защищавших свою жизнь с помощью аргументов, которые власть могла принять. Одновременно они документируют человеческую цену советского порядка, на который авторы были вынуждены ссылаться, чтобы просить помощи.
Scrisori către Stalin — основа этого исследования. Вместе с монографией о голоде, документами и свидетельствами из Un genocid nerecunoscut («Непризнанный геноцид») сборник поддерживает направление моего блога: объяснять механизмы советского господства, исходя из источников и опыта людей, на которых оно распространялось. [3]
В начале письма Григорий Оргян называл Сталина защитником. В конце он снова просил быть услышанным. Между этими двумя моментами заключён вопрос, который я задаю документам: что это за власть, которая заставляла людей искать спасения у самого руководителя угрожавшего им режима?
Источники
[1] Mariana S. Țăranu (editor), Scrisori către Stalin sau spovedaniile celor ocupați (1947–1953), Chișinău, Pontos, 2014. Pasajele citate: introducerea, pp. 17–22; analiza clasificării gospodăriilor și a petițiilor, pp. 23–25; scrisoarea nr. 7, Gheorghe Chirița, pp. 65–67; scrisoarea nr. 9, Serghei Berlinschii, p. 69, inclusiv nota 40 privind deportarea; scrisoarea nr. 18, Leon Pădurar, p. 81; scrisoarea nr. 21, Grigorii Orghian, pp. 84–85; scrisoarea nr. 94, Maria Nichifor, pp. 201–208. Cotele indicate în ediție pentru Chirița: ANRM, F. 2848, inv. 7, dos. 75, f. 91–92; pentru Pădurar: ANRM, F. 2848, inv. 7, dos. 75, f. 396–396 verso; pentru Nichifor: ANRM, F. 2848, inv. 7, dos. 90, f. 91–93.
[2] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste (1946–1947): între teroarea politică și drama supraviețuirii, Chișinău, Lexon-Prim, 2026, pp. 44–68. ISBN 978-9975-181-42-6.
[3] Mariana S. Țăranu (editor), Un genocid nerecunoscut, București, Editura Vremea, 2020. Volum de documente și mărturii despre foametea din 1946–1947; pentru prezentarea proiectului și a interpretării autoarei, pp. 15–18.
[4] Sheila Fitzpatrick, „Supplicants and Citizens: Public Letter-Writing in Soviet Russia in the 1930s”, Slavic Review, vol. 55, nr. 1, 1996, pp. 78–105. DOI: https://doi.org/10.2307/2500979. Prezentarea tipurilor de corespondență: extrasul publicat de Cambridge University Press, https://www.cambridge.org/core/journals/slavic-review/article/abs/supplicants-and-citizens-public-letterwriting-in-soviet-russia-in-the-1930s/0BD419014B078A95B7B755E30F4122C0
[5] Juliane Fürst, „In Search of Soviet Salvation: Young People Write to the Stalinist Authorities”, Contemporary European History, vol. 15, nr. 3, 2006, pp. 327–345. DOI: https://doi.org/10.1017/S0960777306003353. Argumentul despre afirmarea sistemului și mărturisirea eșecurilor sale: rezumatul publicat de Cambridge University Press, https://www.cambridge.org/core/journals/contemporary-european-history/article/in-search-of-soviet-salvation-young-people-write-to-the-stalinist-authorities/FEF52E4344B00E5CE5EEF68404509D8F